Ион Бундуки, медиаэксперт
Интервью‑воспоминание
Недавно, когда я беседовал с банковским работником у стойки, ко мне подошла дама – женщина в годах, – пристально посмотрела на меня и спросила: «Господин Ион, вы меня помните? Вы брали у меня интервью в «Искож» (нынешняя фабрика Pielart – прим. ред.)…» Я уже не помнил, я ко многим тогда подходил с микрофоном Радио Молдова – как можно было всех запомнить?! «Да, прошло немало лет», – ответил я. Но она помнила. И, словно это было вчера, оживленно и с улыбкой рассказывала, как собрала всех родных и друзей, чтобы услышать свой голос в эфире. «Конечно, – продолжала она, – в том кабинете тогда было довольно шумно, да и речь звучала иначе, чем сегодня, но, главное – я услышала себя по радио. Господи, какие эмоции! Сначала казалось, будто это не мой голос. А потом – я была звездой!».
Для меня это была лишь работа – подходить к людям и спрашивать, как они живут. А для них – событие, память на всю жизнь.
До кого доходит голос журналиста сегодня?! «Кабинетная журналистика» безжалостно вытесняет «полевую журналистику», загоняя ее на периферию профессии, а вместе с ней – и возможность превратить простую беседу в событие, в воспоминание на всю жизнь. Журналист, похоже, трудится на благо народа (или ради кликов?). И делает он это либо среди людей – либо без них. Журналист выбирает, или времена выбирают? Человек властвует над временем, или время властвует над человеком? (если вспомнить Мирона Костина)?!
Голоса на радио
Мы возвращались как‑то с приятелем после рыбалки. Он жил неподалеку от фабрики «Зориле», но предложил: «Давай пройдем до круга у Крянгэ, выпьем по бокальчику пива». Идем. Поблизости есть несколько маленьких кафе, но он ведет меня в одно особенное. У него там была знакомая, и эта женщина любезно проводила нас в узкую комнатку за барной стойкой. В ожидании пива – и закуски к нему – мы обсуждали, почему рыба не клевала. Я предавался догадкам, когда вдруг в дверях, украшенных занавеской из бусин, появилась официантка, несущая на подносе всё необходимое. Войдя, она остановилась и устремила на меня взгляд – словно пытаясь что-то отыскать в памяти, – а затем торжествующе воскликнула: «Шутники!» Да, я говорю, шутники.
У меня была рубрика в «Modern‑Club 805» для тех, кто умеет шутить. Я задавал необычный вопрос и предлагал радиослушателям присылать свои ответы в течение недели. Тот, кто отвечал в более шутливой форме, получал 100 леев. В этой рубрике я часто употреблял слово «шутники», хотя один дотошный лингвист указывал на то, что в литературном румынском языке такого слова нет. Как бы то ни было, вот эта официантка, которую я видел впервые, задержала «шутников» и узнала голос с радио, голос, если быть объективным, далеко не дикторский. Никто не обязан его помнить, но кто-то помнит. Сегодня, когда радио можно и увидеть, тайна, скрывающаяся за голосом, исчезает.
В то время единственной должностью на радио, на которую набирали на основе конкурсного отбора, была должность диктора. Помимо безупречного произношения и общительного характера, будущему диктору требовалось, например, периферическое зрение – чтобы видеть страницу целиком и читать ее связно или воспроизвести, если она упадет под стол. Дикторы исчезли. Появились ведущие, модераторы, диджеи, аниматоры. Все – тщательно отобранные, с одинаково хорошими голосами. Но какой из них запомнится? Когда голоса мягко сообщают, что сегодня вторник, что лето и жарко, они ласкают слух, но при этом терзают разум: ведь я не живу в атомном бункере, чтобы не знать, какой день и какое время года. Напоминает заголовки новостей: что люди думают о росте цен на хлеб или бензин? Как будто это не очевидно! Я хочу узнать то, чего не знаю, но эти хорошие голоса звучат пусто. Дикторы вчера читали тексты журналистов. Модераторы сегодня читают тексты Интернета. Некоторые всё еще пытаются импровизировать – неубедительно и вымученно, – так что хочется попросить их вовсе ничего не говорить, лишь бы не нести чепуху.
Радиотексты
На радио я начинал с разработки тем для передач своих коллег, а примерно через полтора года стал вести собственные программы. Работа на пределе. Не ради первенства, а ради того, чтобы вовремя – за две недели до эфира – представить сценарий передачи. Это были еще последние советские годы, и всё, кроме новостных выпусков, выходило в записи – чтобы можно было контролировать эфир. Сценарий проходил через множество фильтров: сначала к заведующему отделом, потом к заместителю главного редактора, затем к главному редактору, к рецензенту, к цензору и примерно раз в месяц – к директору радиовещания, а иногда и к главе «Телерадио» И каждый что‑то вырезал, заменял или добавлял. Оставим в стороне идеологическую пыль и задержимся на том, что действительно имело ценность – на работе с текстом, со словом. Мои первые начальники – искусные мастера – безжалостно перекраивали примерно половину написанного мною текста. Они безжалостно вырезали «цветочки» – красивые, но пустые слова, и, главное, перестраивали предложения так, чтобы они звучали легко, чтобы их можно было читать без запинок, а также заменяли слова синонимами, чтобы текст был точным. Будучи упрямым новичком, я с трудом сглатывал обиду и бунтовал – порой молча, а порой шумно, – и лишь набравшись мудрости и опыта, осознал, какой это был великолепный урок.
О письмах
На радио Antena C у меня была коллега с хрипловатым голосом. Она попала в эфир, потому что очень этого хотела. Уже через несколько месяцев ее передача получала наибольшее количество благодарственных писем. Были времена, когда почтальоны еще стояли обеими ногами на пьедестале. Мы как раз переходили от пишущих машинок к компьютерам на базе Pentium, и именно письма связывали нас с нашими слушателями. Мы больше не регистрировали каждое письмо и не имели специального раздела «Письма» – как, например, «Радио Молдова», где каждое письмо подвергалось тщательной проверке, – однако и без внимания их не оставляли.
Раздел «Письма» стал, пожалуй, первым элементом, выброшенным из структуры прессы, которая вдруг стала независимой. Редакции отказались от писем. В этом была своя логика: некоторые из подписантов, вместо того чтобы самим добиваться справедливости, просили редакции – порой с наглой настойчивостью – сделать это за них. Впрочем, похоже, что вместе с водой выплеснули и ребенка. То, что пришло на смену («Пришли свою новость», «Добавь новость» и т. п.), не заменило писем. И не заменило рубрику «Обзор писем». А как блестяще справлялась с перепиской Лидия Бобынэ (!) – для тех, кто ее помнит. Однажды ей позвонила женщина и сказала, что, слушая ее, забыла, что у нее молоко на плите. Именно так и нужно говорить со слушателем – так, чтобы у него убегало молоко…
В 1999 году я посетил около 20 американских радиостанций в штате Миннесота. Я нигде не мог найти раздел «Письма», но нам повсюду говорили: если на радиостанцию поступает жалоба, ее обязательно нужно вывесить на видном месте – на доске объявлений в вестибюле, там, где обычно размещали дипломы, полученные на конкурсах. Зачем? Чтобы в случае проверки на станции инспекторы сразу же ее заметили.
Триумф, равный раскаянию
Однажды, побеседовав с исследователем, специализировавшимся на искусстве резьбы по дереву и камню, я узнал, что он воевал в Афганистане. Эта тема интересовала меня – я занимался ее изучением уже около трех лет, поэтому она сразу же привлекла мое внимание. Я предложил поговорить об этом – сейчас или когда сочтет нужным. Но последовало разочарование – категорический отказ.
Со временем мы подружились; мы снова встретились и вернулись к этой теме, но результат оказался прежним. Прошло около семи месяцев, и однажды вечером, который затянулся далеко за полночь, когда мы оба были на вечеринке у общего знакомого, мы отошли в сторону покурить. Я снова заговорил об Афганистане. Может, он устал от моих настойчивых попыток, поскольку согласился на разговор, не докурив сигарету до конца. У меня всегда был при себе диктофон – тогда появились первые компактные, помещавшиеся в карман. Я быстро включил его, и начался рассказ. Я узнал много нового, в том числе и это: «Группа солдат, размещенных на стратегической высоте в горной местности, в течение нескольких недель вела наблюдение за окрестностями, чтобы не допустить продвижения «противника». Раз в несколько дней прилетал вертолет, сбрасывал боеприпасы и провизию, чтобы они могли продолжать выполнение своей задачи. Когда вертолет снова появился, «враги» ринулись толпой. Сражение, прерываемое лишь короткими паузами, длилось целыми днями. Вертолет так и не появился. В конце концов воцарилась тишина – та самая, всегда гнетущая и давящая. Боеприпасы еще оставались, но провизии не было уже много дней. Голод. Жажда. Помешательство. И вдруг – вертолет. Он начал сбрасывать то, что принес. «Мы, – продолжал мой друг, нервно потирая висок средним пальцем, – как только увидели первый мешок, сброшенный с вертолета, без приказа главнокомандующего, без малейшей осторожности, выскочили из своих укрытий и сломя голову бросились к мешкам. На бегу выхватывали ножи‑штыки, и, добравшись до мешков, становились на колени, разрезали их широко, брали муку в ладони и жадно ели…».
Исповедь длилась около получаса. Потом – молчание.
Я собрался с мыслями и спросил, почему он отказывается говорить об этом? Снова молчание – мучительное, неловкое. Он отвел взгляд, продолжал тереть висок, закурил еще одну сигарету и сказал: каждый раз, когда вспоминает Афганистан, его охватывает невыносимая головная боль, дважды в год проходит обследование в поликлинике, но это не помогает. Совсем не помогает.
И снова молчание…
Семь месяцев я «охотился» за этим интервью. И вот оно у меня. Оно хорошее. Но… нужно ли было?
Настойчивость и терпение в профессии еще ничего не гарантируют, но могут провести через тернии сомнений, из которых выходишь израненным.
Редкость
Я скучаю по радиорепортажам: включаешь микрофон, говоришь то, что видишь, и выключаешь микрофон. Три движения. Как с тем слоном в холодильнике: открыл дверцу, засунул внутрь и закрыл. Второе движение труднее, но неизбежно. Репортаж завораживает, словно гипноз, – живая, неразбавленная частица самой жизни.
Во время войны на Днестре Дом радио охраняли ребята из спецподразделений. Мне удалось познакомиться с некоторыми из них, и один из них рассказал мне в разговоре, что его товарищ мог ходить босиком по битому стеклу. «Давай, – говорю я, – приводи его, посмотрим». «Нет, – отвечает он, – нужно подготовиться». И они пришли – вдвоем. Ко мне в кабинет. Одним вечером, когда большинство сотрудников уже разошлись. Один – тот самый «с битым стеклом» – руки в карманах. Другой – со спортивной сумкой. Я не знал, что будет дальше, но включил микрофон и спросил: что у него в сумке и что собирается делать? «Увидите», – ответил он загадочно. И что я увидел? Пока один скучал, другой достал коврик, разложил его на ковре в моем кабинете, вынул молоток, а затем, одну за другой, около 15 пустых бутылок и с грохотом разбил их. Он взял коврик за углы и встряхнул его, чтобы собрать осколки в середине. Тот, что скучал, так же равнодушно снял обувь, носки и ступил на осколки, притопывая, будто месил глину, заставляя их зловеще скрежетать. Он перестал притопывать, потом показал ступни – чистые, словно разгладили песок из Сан‑Вито‑Ло‑Капо. Затем он снял рубашку, рассчитал расстояние и плюхнулся животом прямо на стекло. Поднялся, показал, что цел, лёг на спину, устроился в осколках и остался так лежать. Я попросил показать спину – всё в порядке. В этот момент в кабинет вошел коллега из отдела «Актуальные новости», застыл, не понимая, что происходит. А происходило то, что второй – помощник – снял обувь и… взобрался на стол. «Что собираешься делать?» – спросил я. «Увидите», – снова загадочно ответил нам. Его товарищ лежал спиной на осколках, погрузившись в невесть какие мысли, словно нас там и вовсе не было. А тот, что залез на стол, прикинул расстояние и прыгнул ему прямо на грудь. Коллега из отдела «Актуальные новости», бледный как полотно и с испариной на лбу, рухнул на стул. Так падает с вешалки фуфайка.
Зрелище было жутким. И чувство странное. В последний раз я наблюдал подобное в Болгарии, когда одна супружеская пара – во время вечера, устроенного для туристов, – развела огромный костер, а затем принялась танцевать на раскаленных углях. Это чувство передавалось и через мой голос, ведь из-за встроенного микрофона мне приходилось постоянно описывать то, что я вижу, – чтобы мои слушатели тоже могли это «увидеть».
Люблю я репортажи. Я всё еще попадаю на такие передачи, как «Туристический привал» или «В саду у Василе» (Радио Молдова), но замечаю, что этот жанр журналистики – наиболее подходящий для радиоформата – становится редкостью.
«Срочность не значит поспешность»
Именно это однажды заявила Венецианская комиссия по поводу того, как следует составлять определенные законы.
Мне посчастливилось принять участие в нескольких выпусках мероприятия «Румынский язык – средство международного радиовещания». Это была гениальная инициатива покойного Еуджена Преда из «Радио Бухарест». Каждый год, в начале осени, приглашали журналистов со всего мира – в частности, из тех регионов, где вещали радиостанции на румынском языке или работали румыноязычные службы международных радиовещательных компаний. Они приезжали отовсюду: от небольших местных радиостанций Австралии до таких знаковых вещателей, как BBC, RFI, Deutsche Welle, The Voice of America, Europa Liberă и др. Мы собирались в Бухаресте, встречались с видными деятелями, обсуждали интересующие нас темы, а на следующий день – в течение целой недели – отправлялись в какой-нибудь уезд, чтобы посмотреть, как живут люди и страна в целом.
На одной из встреч разгорелась дискуссия: что такое «актуальные новости», как определять своевременность тех или иных тем и – что важнее всего – как обеспечить их оперативное освещение. Дискуссия зашла в тупик при попытке определить, чему следует отдать приоритет: всесторонности или оперативности освещения текущего события. Как и сегодня, один лагерь настаивал на всесторонности, тогда как другой делал упор на оперативности. И лишь у одного из коллег – Антона Лукач из Радио Ватикана – не возникало никаких сомнений. В разгар спора его спокойный голос прозвучал словно в храме. Как отметил монсеньор, для Радио Ватикана главным приоритетом является полнота информации, тогда как скорость – это качество, которое зачастую идет во вред, если его отождествлять с поспешностью.
Истина вроде бы очевидна. Но реальность ее отодвигает и выдвигает на первый план быстроту. Похоже на деревенского болтуна, разносившего слухи по всей округе. Еще вчера, если бы статья заканчивалась фразой вроде «До момента выхода материала фигурант не дал никаких комментариев» или «Редакция предоставляет право на ответ лицам, фигурирующим в материале», это было бы воспринято как проявление профессионального варварства. Подобные выводы – в том числе те, что встречаются в материалах, претендующих на статус журналистских расследований, – в наши дни становятся едва ли не профессиональной нормой.
События в Бухаресте больше нет. Хорошие вещи недолговечны. Новые времена – новые подходы. Старые добрые традиции пришли в упадок. Брошенный оплот…
Запутанные координаты
Я присутствовал на десятках встреч с медиаменеджерами, которые жаловались на то, как сложно создавать радио- и телепрограммы. Они были правы: журналистика – дело трудное. Но не обязательное. И трудность зависит от того, как ее воспринимаешь – как возведение храма или как перетаскивание камней. Как это видишь, так и делаешь. Зачем таскать камни?! Иди выращивай яблоки. Но я боюсь, что соберешь 300 тонн и будешь плакаться, что их надо выбросить. Может быть, удастся найти журналиста, сделать пару снимков урожая, лежащего на земле, и – кто знает – в дело вмешается всемогущее государство. Абсурднее не бывает! Ведь суть в том, зачем выращивать урожай, если не задумываться, что с ним делать?! Зачем оставаться в журналистике, если отстаешь от времени?
Эпоха противоречий. Есть журналисты, которые не знают, что такое ноутбук; есть те, кто «строит» свою карьеру на трех вопросах: «Как вас зовут?», «Чем вы занимаетесь?». «Какие у вас планы на будущее?». Или, в качестве изобретательной альтернативы: «Что бы вы пожелали нашим читателям?». Есть журналисты, которые переписывают и распространяют чужие тексты; есть те, кто представляет пресс-релиз как готовый медиаконтент. В то же время есть и такие журналисты, которые продолжают ездить по стране, открывать для себя новых людей и терпеливо разыскивать все значимые источники информации; которые уделяют время глубокому анализу и расследованиям; которые не поддаются влиянию слухов и пустой погоне за сенсациями; которые не жертвуют серьезным подходом ради популярности и для которых не существует дилеммы при выборе между сутью и внешней видимостью. Есть всякие. Но каких больше?
Фидуциаризация
Всё, что создает журналист, обладает ценностью – по меньшей мере, фидуциарной или условной, подобно бумажным деньгам. Деньги сами по себе ценности не имеют, ее они обретают лишь тогда, когда человек признает их. С одной небольшой разницей – у денег нет автора. У журналистского произведения он есть, но не он определяет ценность. Ценность исходит, если исходит, от тех, кто ее признает, и в той мере, в какой они ее признают. Новости хороши лишь до тех пор, пока ты их жадно поглощаешь. После этого, говоря книжно, они теряют свою информативную силу. Но есть материалы, которые стоит отложить – может, они будут ценны завтра или послезавтра. На радио такие попадали в фонд, в архив. Трудно сказать, сколько и какие действительно стоили того, ведь решал каждый автор, а время от времени – и художественный совет. Записи с очевидной исторической или художественной ценностью – так называемый «золотой фонд» – раз в несколько лет переписывали на новую магнитную ленту, чтобы сохранить для других.
Когда ленты было достаточно, мы заполняли фонд записями. Мы не складывали историю на полку, скорее освобождали кабинеты от катушек. Когда новой ленты почти не оставалось, фонд опустошали, чтобы записывать «новые ценности». Чем больше была нужда в ленте, тем плотнее становилось сито отбора. Террабайт ещё только собирался прийти, чтобы проглотить вагон катушек из подвала Дома Радио.
Говорят, сегодня всё, что попадает в Интернет, остается там навечно. Сколько же ржавчины в этой «вечности» рядом с «золотым фондом»!
Театр и микрофон
Чистейший оксюморон! Тот, кто первым объединил эти два слова, должно быть, был сумасшедшим – вроде Галилея со своей Землей, которая, якобы, движется.
Театр – для сцены, для зрителя! Но вот и Земля начала двигаться, и театр вышел к микрофону. Сначала – на «Радио Молдова», а затем, на короткое время, на «Antena C». Для «Antena C» была выбрана пьеса «Перед ювелирной лавкой», написанная в 1960 году Каролем Войтылой (Польша), ставшим к тому времени Папой Римским – Иоанном Павлом II. О том, что пьеса выбрана, должен был знать и автор. Мы отправили письмо Папе в Рим и попросили разрешения. Папа благословил нашу работу, но поставил странное условие – использовать оригинал произведения. Мы раздобыли старое румынское издание, но лишь переведя с польского, обнаружили, сколько текста было опущено. Такова была обычная практика: цензура решала, что оставить, а что вырезать.
И спектакль был поставлен – первый в цифровом формате и последний, где играл покойный Вениамин Апостол. Три эпизода, несколько часов звучания. Режиссер – Виталие Цапеш, радиопостановка – Санду Дороган. Премьера прозвучала полностью на «Antena C» в канун Пасхи. А после позвонила мне одна дама. Дама, хорошо знавшая меня. Сказала, что в тот день, как обычно перед Пасхой, дел было невпроворот. Но спектакль остановил ее до конца и после. Она слушала, размышляла, плакала, созерцала, крестилась. Не знала пьесу, не знала автора, но: «Господи, ребята, у меня нет слов!»
«Antena C» ушла два десятилетия назад. Спектакль остался. Радио Молдова почти каждый год его транслирует.
Радио – если это радио, а не фирма – может заставить плакать, смеяться, петь, летать, впадать в панику, достаточно вспомнить, какое впечатление на американцев произвела постановка «Война миров» (The War of the Worlds) в тот далекий хеллоуинский вечер 1938 года.
Театр у микрофона уходит в прошлое. Может, в нем что‑то есть, но времени для него нет. Нас захватил мобильный телефон. Все меняется. Ничего не меняется. «The medium is the message» – и Маршалл Маклюэн остается в силе: форма побеждает содержание. Печать дала нам индивидуальное чтение; радио – воображение; телевидение – эмоции и изображение; социальные сети дают нам скорость, короткую память и клики. «СМИ» всегда предлагали нам выбор: вчера – газета правого, левого, центристского или «желтого» толка. Сегодня – газета, радио, телевидение или социальные сети. И мы выбираем: будь то «Oameni și Kilometr», «Ziarul de Gardă», Instagram, Telegram или TikTok. Выбор, вроде бы, индивидуален. Но статистика общая – первенствует TikTok. Журналистика в TikTok справляется со своей задачей безупречно: она намертво ввинчивает короткую память. «Зачем нужна память?» – спрашивает нас Gemini. «Разве ты не знаешь, сколько будет дважды два? Я скажу тебе»; «Не работает приложение? Я подскажу, как вызвать такси».
Реальность
В середине прошлого века выдающиеся ученые сделали любопытное наблюдение: когда человек берется за какое-либо дело, кажется, будто его руки и разум для этой задачи не предназначены. Что ж, они выразили это так: всё, что человек делает и считает прогрессом, ведет к регрессу. Не будем им верить! В конце концов, мы же люди, и – как ежедневно призывают нас радиостанции – давайте чувствовать себя комфортно! Комфорт же живет в мире иллюзий. Будь то вчера, будь то сегодня…
Материал был подготовлен в рамках проекта «Устойчивая пресса, информированные избиратели: защита выборов в Молдове от дезинформации», финансируемого Посольством Королевства Нидерландов в Молдове. Высказанные мнения принадлежат авторам и не обязательно отражают позицию донора.